Исаак Константинович Кикоин
Создание атомной промышленности

28 марта исполнилось 102 года со дня рождения одного из выдающихся ученых современности академика Исаака Константиновича Кикоина (1908-1984).

Он входил в число первых физиков, решавших с академиком И.В. Курчатовым атомную проблему и создававших отечественную атомную промышленность, был в числе организаторов главного атомного центра страны, известного сейчас как Российский научный центр «Курчатовский институт», с которым связана большая часть жизни ученого.

Здесь он возглавил работы по разделению изотопов урана с целью получения обогащенного изотопа уран-235

– «взрывчатки» для первых советских атомных (урановых) бомб. И после кропотливого поиска выбрал технологию, основанную на диффузии газа через пористые перегородки.

В 1947 году ее реализовали в первом опытном разделительном каскаде, а полученные на нем результаты послужили основой для создания оборудования завода на Урале, который вошел в строй в 1949 году.

Так было положено начало уникальной по своему технологическому уровню отрасли промышленности.

В Курчатовском институте И.К. Кикоин трудился до последних дней жизни, будучи одновременно и заместителем директора института, и руководителем крупного отделения.

Незадолго до кончины он поделился воспоминаниями о своей работе в 40-е гг. со старшим научным сотрудником института, кандидатом исторических наук Н. Князьской.

Предлагаем эти воспоминания вашему вниманию.

"Я работал в Свердловске, в Уральском филиале АН СССР, организованном еще в 30-е годы в мою бытность сотрудником руководимого академиком А.Ф. Иоффе Ленинградского Физико-технического института (ЛФТИ).

В конце 1942 года ко мне в Свердловск приехал Игорь Васильевич Курчатов (мы с ним были давно знакомы и дружны по ЛФТИ, куда он пришел в 1925 г., а я в 1927 г.).

В то время он занимался защитой кораблей от магнитных мин, а руководимая мной лаборатория создавала магнитные мины, которые применяли против вражеских танков и других средств транспорта.

Я догадывался, зачем Курчатов приезжал ко мне.

И действительно, через некоторое время меня вызвали в Москву к С.В. Кафтанову – председателю Комитета по делам высшей школы.

Там мне, И.В. Курчатову и А.И. Алиханову сказали, что есть указание заняться проблемой урана.

Это не было для нас неожиданностью, поскольку физики-ядерщики всего мира еще в довоенные годы интенсивно интересовались использованием энергии, выделяющейся при делении ядер урана.

Обращалось внимание и на ее огромные потенциальные возможности в военном деле.

А после того как в начале 40-х годов со страниц иностранных научных журналов полностью исчезли все публикации эту тему, вопрос стал особенно актуальным.

Поэтому советские ученые, в частности Г.Н. Флеров, неоднократно обращались в правительство с предложениями о возобновлении в нашей стране прерванных войной «урановых» работ.

И вот в начале 1943 года решение было принято.

Мы, конечно, хорошо представляли себе всю сложность стоявшей перед нами задачи, о чем проинформировали правительство:

необходимо было создать в Москве специальную лабораторию, достать оборудование, подобрать кадры.

Первоначально нам выделили две комнаты в Институте неорганической химии АН СССР
и несколько – в другом институте Академии наук.

Там же находилась резиденция директора Лаборатории № 2 Игоря Васильевича Курчатова.

Трудились с утра до поздней ночи. Курчатов большое внимание уделял поиску кадров:

названных им людей по распоряжению правительства отзывали с фронтов, из эвакуированных в тыл научных институтов и промышленных предприятий.

Следовало позаботиться и о будущем помещении, хотя в то время мы и думать не могли, что наша лаборатория когда-нибудь так разрастется.

Долго искали участок и здание. И в конце концов нашли территорию – на этом месте сейчас наш институт.

В свое время здесь начали строить Всесоюзный институт экспериментальной медицины.

Главное здание было почти готово. А дом, в котором мы сейчас находимся (отделение молекулярной физики. – Н.К.), занимал опытный завод, где во время войны изготовляли протезы.

Рядом с заводом располагался медсклад. Первые два этажа главного корпуса мы заняли под лаборатории, а жили на 3-м этаже, переехав туда из гостиницы «Москва».

Постепенно стали появляться люди, вызванные Курчатовым.

У меня тогда еще оставалась лаборатория в Свердловске, куда я периодически ездил.

Мы уже и там перешли на новую, связанную с атомной проблемой, тематику.

Однажды, когда я в очередной раз приехал на Урал, мне сообщили, что лаборатория становится секретной и в ней собираются поставить военную охрану.

Я сказал, что это возбудит любопытство, а если ничего не менять – все будут думать, будто лаборатория занята старой тематикой.

В конце концов, мое мнение победило. А в 1945 году лаборатория почти в полном составе была переведена в Москву.

Мы занимались реконструкцией опытного завода, приспосабливая  его под мой сектор, входящий в состав Лаборатории № 2.

Дело оказалось непростым. Я сам занимался перепланировкой, так как исходное помещение состояло из четырех больших залов с колоннами, что для нашей работы не годилось.

Для перестройки нам выделили даже воинскую часть.

Урановую проблему в правительстве курировал тогда
М.Г. Первухин – заместитель  председателя Совнаркома и нарком химической промышленности.

Он помогал нам всем, чем было можно: доставал аппаратуру, приборы, оборудование.

Весной 1945 года меня срочно отправили в Берлин.

Группу, в которую я входил, возглавлял генерал В.А. Махнев.

Нам предстояло выяснить состояние исследований, проводимых Германией с целью создания нового сверхмощного оружия – атомного.

Еще в самолете я составил для командования список научных учреждений, в которых могли вестись подобные работы.

Мне помогло то, что еще в 30-е годы я находился в Германии в научной командировке и посетил ряд институтов.

Они располагались большей частью в Берлине, а также в Гамбурге и Лейпциге.

На аэродроме нас встретили представители советского военного командования и устроили в пригороде Берлина Нойхагене, рядом с Карлхорстом, где был подписан акт о капитуляции Германии.

И.В. Курчатов оставался в Москве, и мы его регулярно информировали.

Первым делом мы поехали в институт, руководимый известным физиком, нобелевским лауреатом П. Дебаем.

В марте 1945 года, когда наши войска стали бомбить Берлин, институт эвакуировали на юго-запад Германии, часть оборудования увезли, однако многое осталось.

Но самое интересное – в целости сохранились секретные документы.

У института стояла наша охрана. Там нас встретил заместитель П. Дебая.

Я спросил его, как же так случилось, ведь наша армия уже в Берлине?

Он ответил, что должен был уничтожить документы только по приказу, переданному по радио, или человеком с соответствующим паролем.

Поскольку указания не поступило, он оставил документы в сейфах.

Ознакомившись с ними, мы поняли, что зря волновались - немцы еще очень далеки от цели.

Отчасти потому, что Гитлер надеялся быстро закончить войну и не хотел выделять большие средства на разработку сомнительных, с его точки зрения, видов оружия.

В институте мы нашли несколько баллонов с тяжелой водой – одним из возможных компонентов ядерного реактора,

и металлический уран.

Из документов следовало: немцы уже произвели опытную сборку реактора.

Он, по их мнению, и должен был стать атомной бомбой – нужно только поднять его на самолете и сбросить вниз.

Конечно, решение примитивное. Да иначе и быть не могло, т.к.
с приходом к власти фашистов очень много крупнейших физиков эмигрировало из Германии в США.

Мы пробыли в побежденной Германии 1,5 месяца.

Были там и в ночь с 8 на 9 мая 1945 года, когда подписывался Договор о капитуляции. Уезжая, захватили с собой трофейное оборудование.

А в Москве работа продолжалась, как и раньше: приходили к восьми утра, уходили в 3-4 часа ночи, никаких отпусков не было.

И все время поддерживали связь с правительством. При моем секторе были организованы механические мастерские.

Но найти для них людей оказалось непросто.

Тогда мне выделили около 150 человек из разных организаций. Некоторых рабочих и механиков удалось перевести из Свердловска.

Когда принципиальные физические вопросы были решены, нас связали с руководителями промышленности.

Вскоре при Совнаркоме СССР образовали I Главное управление, начальником которого стал Б.Л. Ванников.

Лаборатория № 2 перешла в его подчинение как самостоятельное научное учреждение.

В 1945 году нам поручили представить правительству доклад о ходе работ и дальнейших перспективах.

К тому времени мы двигались по трем направлениям, возглавляемым соответственно И.В. Курчатовым, А.И. Алихановым и мной.

После выступления каждого из нас спрашивали: выйдет или нет? Отвечали в оптимистическом тоне. Когда дошла очередь до меня, я сказал:
«Могу дать голову на отсечение, что получится».
Вот это, говорят, ответ!

Определяя сроки промышленного освоения атомной проблемы, мы назвали 4-5 лет.

По тем временам это было немного, поскольку задача стояла фантастическая и по характеру, и по своим масштабам.

Никто из нас никогда ни с чем подобным не сталкивался. Даже если бы все шло как по маслу, все равно понадобилось бы несколько лет: ведь одно дело - результаты лабораторных исследований, и совсем другое - инженерное их воплощение.

Весь день мы работали, а вечером шли беседы, доклады, совещания.

Это было необходимо, поскольку теперь к нам подключили несколько министерств, заводов, конструкторских бюро, цветную металлургию, химическую промышленность.

Основная трудность заключалась в том, что мы практически все начинали на пустом месте, не зная до конца, что и как из этого выйдет.

Мы должны были создать совершенно новую отрасль промышленности – атомную.

В связи с этим меня направили на Урал, дав указание найти территорию для возведения промышленных объектов.

Там я встретился с начальником Челябинского металлургстроя Я.Д. Рапопортом, вместе с которым мы выбрали подходящие площадки.

Затем его назначили начальником строительства объекта, научным руководителем которого был непосредственно И.В. Курчатов.

Строительство другого объекта, под Свердловском, научное руководство которым поручили мне, возглавил генерал Байков.

Работа началась еще до окончания проектирования – ждать мы не могли.

Естественно, по ходу дела возникала масса вопросов у конструкторов, проектантов, строителей.

Но ведь мы тоже знали далеко не все. Как и в Москве, мы трудились на Урале по 20 часов в сутки, с постоянной перегрузкой, не обращая внимания на состояние собственного здоровья.

Об отпусках не думали, пользовались ими только рабочие.

Дело, которым мы занимались, как я уже говорил, было совсем новым, и отечественная промышленность была к нему абсолютно не подготовлена.

Приходилось обучать коллективы многих заводов и предприятий.

Вскоре стало ясно, что мне необходим
заместитель по инженерно-технической части.

Им стал ленинградский профессор И.Н. Вознесенский, крупный ученый, конструктор, инженер.

Когда дело дошло до создания опытно-промышленных конструкций, И.Н. Вознесенский посоветовал передислоцироваться в Ленинград, поскольку там находились хорошо известные ему крупные высококвалифицированные заводские конструкторские бюро.

В Ленинграде с 1944 года существовал филиал Лаборатории № 2.

Его директором назначили меня.

Однако вскоре по вызову И.В. Курчатова я уехал в Москву,
и меня заменил И.Н. Вознесенский.

К сожалению, через некоторое время его не стало. На его место пришел А.Ф. Лесохин.

Кроме ленинградского завода и его конструкторского бюро, к делу был привлечен крупный завод в Горьком с большим конструкторским бюро.

Получив совершенно одинаковые технические задания, оба коллектива конструкторов работали независимо друг от друга, как бы конкурируя между собой.

В 1946 году оба завода изготовили опытные партии своих конструкций – прототипы будущего промышленного оборудования.

23 февраля 1947 года успешно прошли их испытания.
Они подтвердили принципиальную правильность принятых технических решений.

Испытания уран-графитовой установки, созданной под руководством И.В. Курчатова, закончились успешно в 1949 году.

К концу этого года вошел в строй действующих и мой объект. Хотя цели мы достигли, дел не убавилось.

Трудились и ночью, т.к. в любую минуту ждали вызова с самого «верха». Правда, потом режим работы несколько упорядочился: стали заканчивать где-то к полуночи.

В заключение хочу сказать, что характерным для этого времени был жесткий правительственный контроль.

Но, с другой стороны, мы ни в чем не знали отказа. Например, не хватало приборов – строили соответствующие заводы.

Кстати, они выпускали продукцию не только для нас. Таким образом мы способствовали развитию в стране приборостроения  и других технических направлений.

Кроме того, полностью отсутствовал бюрократизм.

Проблемы штатов для нас не существовало: мы могли набирать столько людей, сколько требовалось.

Было у нас и еще одно большое преимущество: нам планировали поставки как министерству, и мы их получали непосредственно через Госплан.

Это очень облегчало и ускоряло дело, ибо не теряли времени на беготню по министерствам в поисках необходимого.

Правда, такое положение кончилось вскоре после смерти И.В. Курчатова.

Отчитывались мы только «наверху», при этом не требовалось никаких особых бумаг.

Их вообще было очень мало, лишь самые необходимые, и это сильно облегчало работу.

Интересно, что многие решения, принимавшиеся по ходу дела контролирующими органами,
вообще не фиксировались на бумаге.

И когда в 50-х годах  хотели приступить к написанию истории атомной эпопеи (И.В. Курчатов прекрасно понимал всю необычность, неординарность возглавляемого им дела), сделать этого не удалось.

Несмотря на безумное напряжение и огромные трудности, атомная эпопея была для нас, молодых и увлеченных,
в какой-то мере и романтичной. Именно такой мы ее и запомнили".